Видео "Моя жена Зинаида" - https://youtu.be/K1Gcnntg3PA

Остров Хан Дина - Японские хроники - https://youtu.be/8lFFApEtAxs

---

Хан – фамилия, Дин – свободный

 

Писателю, драматургу, одному из лидеров северокорейских студентов, который по политическим мотивам в далекие 60-е годы прошлого века остался в Советском Союзе, Хан Дину этим летом исполнилось бы 86 лет – родился Хан Ди Ён 17 августа 1931 года. 13 июля мы вместе с вдовой Зинаидой Ивановной Ветровой помянули писателя – 24 года назад остановилось его сердце. 

Время проходит, а имя этого незаурядного, преданного своему делу писателя живет не только в сердцах тех, кто его знал, любил, ценил его талант и берег от зависти, от непонимания, от всего того, что могло помешать ему творить. Хан Дина помнят в Корейском театре, в доме, в котором он жил, помнят и те, кто в силу своего возраста не мог знать его лично, но смотрит его пьесы, читает рассказы, наполненные светлой грустью о несбывшемся, о сокровенном. Однако о глубокой внутренней тоске по Родине, переживаниях о потере связей с самыми родными писателю людьми знала, пожалуй, до мельчайших подробностей лишь его супруга Зинаида Ивановна Ветрова, которая в полной мере разделила с ним его нелегкую судьбу. Именно она после смерти мужа осталась по-настоящему верной его делу. Благодаря Зинаиде Ивановне публикуются рассказы Хан Дина в литературных журналах Казахстана, о Хан Дине помнят его коллеги, пишущие не только на корейском языке. Ведь тема патриотизма неисчерпаема, так как у каждого человека, гражданина, Родина своя.

Наша газета, в связи с 85-летием театра, в этом году особенно пристально следит за тем, что делает театр. И не только. Мы рассказываем об актерах разных поколений и восхищаемся (надеюсь, вместе с читателями) судьбами, талантами, которые имеет наш театр. Что примечательно, в воспоминаниях всех наших героев есть (у кого центральное, у кого в кругу актеров и других работников театра разных лет) место воспоминаниям о Хан Дине – Хан Дине-драматурге, Хан Дине-человеке, Хан Дине-собеседнике. О его исключительности и недосягаемой высоте с грустью отметил в своей сравнительно свежей публикации его коллега Лаврентий Сон: «Среди советских корейских драматургов, пишущих на родном языке, самым молодым является Хан Дин (Хан Ди  Ён)». Никуда от правды не денешься. Сегодня на писательской ниве такого уровня Мастера слова нет. Видимо, нужно терпеливо ждать его рождения. Хан Дин, незадолго до смерти, в 1988 году успел сделать дело, которое было одним из самых значимых в его творческой жизни – удалось издать антологию произведений на корейском языке в пяти томах.  

Хан Дин был высокообразованным человеком, очень рано связавшим свою судьбу с литературой. Еще в Северной Корее он успел поступить и проучиться два года на филфаке Пхеньянского университета имени Ким Ир Сена. Немаловажную роль сыграло также и влияние отца на него – известного драматурга Хан Тхе Чона, под воздействием которого формировались взгляды будущего прозаика и драматурга, служба в армии. С 1952 по 1957 годы будущий писатель учился на сценарном факультете ВГИКа. И неудивительно, что, будучи уже студентом, написал первые повести и рассказы, отличающиеся философским осмыслением проблем современности. После окончания ВГИКа Хан Дин работал на телевидении, был заведующим отделом литературы и искусства газеты «Ленин кичи» (ныне «Коре Ильбо»). Но подлинно творческая работа началась, когда он в 1965 году перешел в Корейский театр музыкальной драмы. Здесь он раскрылся как талантливый драматург. С театром связаны самые плодотворные годы его деятельности.

И всегда рядом с ним была Зинаида Ивановна, которая и сейчас остро переживает, если почувствует по тому или иному поступку, в основном чиновников, которые нет-нет, да и не назовут имя ее мужа. А ей сегодня очень важно, чтобы его помнили, ведь он отдал всего себя работе, отказавшись от всех благ в жизни, ценил главное – свободу в творчестве и, конечно, личную свободу, когда у человека есть хотя бы элементарные права гражданина. Как известно, до 1976 года у него не было советского гражданства, и он говорил своей жене: «Постарайся никому не говорить, кто я и откуда». Сыну уже исполнилось 16 лет, когда его отец получил красный советский паспорт. Поэтому не трудно понять, что значило для него слово свобода. Когда я спросила у Зинаиды Ивановны, как переводится псевдоним, который он взял, она ответила: «Хан – фамилия, Дин – свободный».  

Сегодня хотелось бы поговорить о том, как важно таким одержимым людям иметь надежный тыл, любимого человека рядом, каким стала для Хан Дина Зинаида Ивановна. Удивляет, как эта хрупкая обаятельная женщина, по которой вздыхал ни один парень из Сибири, сделала такой опрометчивый в то время выбор. 

– Я полюбила его с той самой первой встречи на московском вокзале, – вспоминает она, – когда мы случайно встретились у железнодорожной кассы, и оказалось, что мы вместе едем в Барнаул. Он отличался от всех знакомых мне ребят. В нем чувствовалась какая-то внутренняя нежность и в то же время сила. Говорил с большим акцентом, но грамматику русского языка знал очень хорошо и, конечно, как педагог, литератор, я не могла не оценить этого.

Казалось, внешне Зина и Дин были как две противоположности. Он – смуглый, черноглазый, она – голубоглазая, светлая, типичная россиянка. Однако это были две половинки, родственные души, которые с полуслова понимали друг друга, доверяли друг другу. И какие бы испытания не уготовила им судьба, были уверены, что вместе им ничего не страшно даже на расстоянии, и никогда эта семейная пара не ставила материальные интересы превыше духовных. Поэтому, имея свою квартиру в Барнауле, молодая семья спокойно сорвалась сначала в Кызыл-Орду, а потом также в Алма-Ату. Зинаида Ивановна, будучи сначала с первенцем Андреем на руках, потом, когда родился Дима, с двумя сыновьями, терпеливо ждала, когда ее муж определится с работой, устроится, приезжала к нему и хваталась за все дела сразу, чтобы освободить от быта своего талантливого супруга. Но какие письма он писал! Как дышала в них каждая строчка любовью к ним, заботой о них!  Она хранит эти письма сегодня, плачет над ними, вспоминая ушедшее безвозвратно золотое время – время молодости, надежд, когда нет ничего невозможного для любящих друг друга людей, когда все хорошее впереди, когда, несмотря на расстояния, они были вместе. 

«Здравствуй, Зина! – писал он из Кызыл-Орды. – Сегодня последний день октября. Я получил, наконец, твое письмо. Я его так ждал. Теперь успокоился. Работы у меня очень много. Сейчас я один – в редакции с утра до вечера. Вопрос о квартире неизвестен. Квартиру еще не получил и неизвестно, когда получу. Конечно, было бы несравнимо лучше жить в Барнауле, если бы у меня была работа. Здесь все надо начинать сначала. Надо издавать ежемесячный корейский журнал. Тогда я соберу сюда пишущих ребят. Буду работать, работать, много работать. Буду работать изо всех сил. В театре, в газете и на радио. Пожалуйста, пиши чаще. Береги себя и Андрейку. Вы для меня самые дорогие, без вас не могу жить. Вы – дороже меня. Праздник проведите весело и счастливо. Целую тебя и сына. 31 октября 1963 года».

Она сегодня живет в том же доме, откуда Хан Дин спешил по делам в Союз писателей, в театр, дом, стены которого хранят память о нем, являясь еще и главной материальной ценностью семьи, которая рассчиталась за квартиру лишь за два месяца до смерти писателя. Последняя гавань, последняя пристань, тепло семейного очага и любовь самых родных для него жены и сыновей остались с ним на этой земле. В соседях еще остались актеры Корейского театра, теперь ветераны – Майя Санчуновна Пак и Роза Владимировна Лим, которые вместе с семьей писателя в 1969 году получили здесь квартиры. 

– Что за дом это был! – вспоминает Зинаида Ивановна. – События в каждой семье, и радостные, и грустные, касались всего дома: рождения детей, поминки, корейские праздники… Двери в квартиры не закрывались вовсе. Потому что жильцы помогали друг другу присмотреть за детьми и так далее. Да и смысла не было у запертых дверей. Все жили примерно одинаково, в доме только необходимое. Казалось, что эти семейные гнездышки существовали лишь для того, чтобы поесть, выспаться, привести себя в порядок и снова идти или ехать на работу. Разговоры и те были общие! Мне, как учительнице, больше вспоминаются проводы в школу, в первый класс, потом выпускные экзамены. Я знаю, как нелегко порою приходилось детишкам актеров, которые по полгода могли быть на гастролях. Зато, когда возвращались, был такой праздник для всех и для детишек в первую очередь!

С той поры, вспоминая свою новенькую квартиру, заслуженная учительница республики вспоминает и школу, которая и сейчас стоит напротив дома. Школа в тот год тоже отмечала новоселье. Молодой учительнице было все в радость, она пропадала в школе, растворившись в ее проблемах и каждодневных заботах о подрастающем поколении. 

– Учились в четыре смены. У меня сохранился школьный журнал, где в списке 42 ученика, – вспоминает Зинаида Ивановна. – Что касается детей из нашего уникального дома, то, несмотря на то, что дети актеров оставались надолго без родительского тепла, практически все очень хорошо успевали в школе. Некоторые пошли по стопам родителей – выбрали театр, многие стали очень преуспевающими людьми – уехали в Канаду, в Америку, в Россию. По всему свету мои ученики! В работе я была очень активной: и в общественной жизни, и в воспитании детей. Домой к своим ученикам ходила после уроков, помогала советами родителям. А вот когда приходила домой, иногда просто с ног валилась, а стопка тетрадок лежала и ждала, чтобы я их проверила, ведь диктанты, сочинения, учителя меня поймут – эта та невидимая часть работы, которая называется кухней педагогов. Никто не знает, какой это труд – каждодневные задания уроков учителю на дом. Частенько я была в отчаянии, нужно же еще и к урокам подготовиться!  В этих случаях мой дорогой муж молча брал стопку тетрадей и авторучку с красной пастой и проверял тетради. Он настолько хорошо владел грамматикой русского языка, что ни одной ошибки не пропускал. 

У Хан Дина была и еще большая «общественная» работа, в связи с его каллиграфическим почерком. Люди просто звонили и приходили к нему, если нужно бы правильно заполнить паспорт для покойного (мёнжон). А так как лучше него мало кто владел корейским языком и особенностями заполнения этого последнего в жизни кого-то документа, редко какая неделя проходила без визита в семью незнакомцев даже из пригородов Алма-Аты. Хан Дин встречал всех без отказов и делал это так, словно это была его обязанность. Если писателя не было дома, то просьбы были переданы либо через соседей, либо через детей.

Соседи вспоминают о писателе, что это был очень любящий отец. Семья и работа – два направления, с которых он не сворачивал и из-за которых мог отложить любые поездки, любые дела. Да и не было у него после самой большой для любого человека потери отчего дома большего в жизни счастья – надежного тыла и работы, которая в радость.

  

 Тамара ТИН

 

  22 февраля 2016 •  1 042 просм. Литература •  Лаврентий Сон, Хан Дин

 

Лаврентий Сон

Среди советских корейских драматургов, пишущих на родном языке, самым молодым является Хан Дин (Хан Де Ен). В этом году ему исполнилось бы 85 лет. Он более 20 лет сотрудничал с Корейским театром, написал и перевел на корейский язык десятки пьес. «Драматургами не рождаются, драматургами становятся», – говорил Хан Дин. Утверждение это не голословно. И пример тому он сам.

Призвание

Образование Хан Дина не связано прямым образом с театральным искусством. Он учился на сценарном факультете ВГИКа. Пять лет – с 1952 по 1957 годы постигал законы кинодраматургии. Однако, в стены единственного в Казахстане киновуза он пришел, как говорится, не с пустыми руками. За его плечами был немалый багаж знаний и жизненного опыта. Учеба на филфаке Пхеньянского университета имени Ким Ир Сена, служба в корейской Армии. Немаловажную роль сыграло также и влияние отца – известного драматурга Хан Тхе Чона, под воздействием которого формировались взгляды будущего прозаика и драматурга. И неудивительно, что будучи уже студентом киноинститута, Хан Дин написал ряд повестей и рассказов, отличавшихся, по оценкам мастеров-педагогов, оригинальностью видения окружающего мира, общества, философским осмысление проблем современности.

После окончания ВГИКа Хан Дин работал на телевидение, был заведующим Отдела литературы и искусства газеты «Ленин кичи». Но подлинно творческая работа началась, когда он в 1965 году перешел в Корейский театр музыкальной драмы.

«Мачеха» – первая из пьес Хан Дина, написанная в 1966 году. Это лирическая драма о сложностях человеческих взаимоотношений. В ней рассматривается проблема преемственности поколений, их духовной общности, которая при определенных обстоятельствах бывает прочнее кровного родства. Предыстория событий состоит в том, что молодая женщина выходит замуж за вдовца с двумя детьми. Спустя три года муж бросает семью, и в поисках нового счастья уходит из дома. Оставшись с чужими детьми, женщина посвящает себя их воспитанию.

Действие в спектакле начинается по прошествии двадцати лет. В день своего 60-летия в доме появляется отец и просит детей, чтобы они, по обычаю предков, отдали ему, юбиляру, дань почтения. Он объявляет, что та, которую они называют матерью, на самом деле мачеха, и уговаривает сына с дочерью вернуться к нему. Но дети наотрез отказываются и, отрекшись от него, остаются с мачехой.

Эта житейская история не лишена банальности. Но автору удалось избежать тривиального решения благодаря тому, что он сумел вложить в образ главной героини подлинно женские черты – теплоту, сердечность, высокую нравственность.

Пьеса по-настоящему затронула умы и сердца зрителей. Среди многочисленных отзывов был и такой. «Дорогая мачеха! – писала девятиклассница из Гулистана народной артистке Казахской ССР Ли Хам Дек, исполнявшей роль мачехи. – Я видела вас в спектакле Хан Дина и плакала. С каким вниманием Вы, чужая женщина, отнеслись к судьбе детей, брошенных родным отцом! Для меня Вы теперь самый добрый и близкий человек, потому что заставили поверить в любовь ко мне моей собственной мачехи. Спасибо!».

О судьбе народа

Опробовав свои силы на житейской драме, Хан Дин обращается к политической теме.

Судьба корейского и вьетнамского народов схожа. На протяжении десятилетий американцы старались разжечь межнациональную рознь, забыть об интернациональном долге. Одурманивали сознание людей, посылая их на братоубийственную войну. И как горек был удел тех, когда наступал час прозрения! Взяв за основу факты героической борьбы вьетнамского народа против американских захватчиков, Хан Дин в 1967 году написал пьесу «Судьба солдата-наемника», рассказывающую о позорном участии в ней южнокорейских солдат на стороне агрессора. Действие в пьесе начинается в Южной Корее. Хроническая безработица, нищета, голод. Внимание зрителей сосредоточивается на судьбе бедного человека – Черсу. После долгих и безуспешных поисков работы этот несчастный находит выход. Чтобы прокормить больную мать, он готов за деньги отдать свою жизнь. Но на эти средства долго не протянуть. И он вербуется в «добровольцы» и едет воевать во Вьетнам. В джунглях Вьетнама Черсу становится свидетелем жестокой, варварской войны. Ее ведут американцы, чтобы установить в этой стране такие же порядки, что и в родной Южной Корее. Только здесь Черсу понимает, почему мать и невеста умоляли его не брать в руки оружия, только здесь видит, что его доллары залиты кровью невинных людей. Дезертировав с такими же «добровольцами», как он сам, Черсу бесславно гибнет во вьетнамских джунглях.

В этой пьесе Хан Дин утверждает, что только осознание личной ответственности за свои поступки должно определять поступки и действия людей.

Буквально с первых шагов советского Корейского театра его драматурги обращаются к классическому наследию своего народа, потому что без его освоения не может развиваться национальное сценическое искусство. Классическая литература играла важную роль в духовной жизни корейских поселенцев Дальнего Востока. Народ любил, ценил и знал эти произведения. В них отражалась многовековая борьба народа против феодалов-янбанов, социального и сословного неравенства, конфуцианства, которое помогало господствующим классам держать народ в кабале.

Не утратила популярности классика и в наши дни. К ней не раз обращался в своих пьесах и Хан Дин. Примером могут служить его сатирические комедии «Сказание о Янбане» (1973 г) и «Феникс Ким Сендара» (1975 г).

«Сказание о Янбане» Хан Дин написал по мотивам одноименной новеллы Пак Чи Вона. В ней показано начало разложения феодального общества и зарождение нового класса – буржуазии. Великий гуманист и мыслитель ХVIII-го века Пак Чи Вон подвергает резкой критике порочность конфуцианской схоластики, ее систему различных регламентаций, тормозивших социально-экономическое развитие страны. Он высмеивает янбанов-аристократов, их паразитический образ жизни, коррупцию, нравственное разложение. Сюжет новеллы таков. Янбан-конфуцианец, начетчик и талмудист, был вынужден продать свое янбанское звание, чтобы возместить долг казне. Его титул покупает состоятельный торговец. В этой сделке активное участие принимают местные правители. За солидную мзду они узаконивают янбанство простолюдина. Купив звание, предприимчивый торгаш сталкивается с целым сводом запретов, которые превращают его в обыкновенного бездельника. Неудавшийся аристократ отказывается от янбанских привилегий и янбанского звания.

Пьеса Хан Дина при значительной авторской разработке сюжета оставляет неприкосновенной идейно-образную основу подлинника. Он художественно развивает те идеи, которые вложил Па Чи Вон в свое небольшое по объему, но значительное по содержанию произведение.

«Комедия раскрывает социальное положение людей в самых различных жизненных ситуациях, послуживших фундаментом для создания цельного остросатирического спектакля. «Он правдиво, – писала газета «Ленин кичи» в апреле 1974 года, – раскрывает произвол, коррупцию, разложение янбанского сословия, подчеркивает бесправное положение трудового люда, утверждает его стремление к светлому будущему».

В «Сказании о Янбане» наряду с острыми комедийными ситуациями и элементами буффонады и гротеска значительное место занимают квандо, – речитативом передаваемое повествование под музыкальный аккомпанемент. Это своеобразный сатирический мюзикл, выдержанный в духе народного театра. Образы комедиантов, олицетворяющих народ, использованы здесь как нельзя более уместно. В раскрытии же социальных взаимоотношений героев удачно применены приемы фарса. Как ни стремились феодальные правители держать народ в кабале, тот всегда находил силы для борьбы с угнетателями. Он рождал героев, разоблачающих их тупость и невежество, алчность и жестокость, безнравственность и продажность.

К числу таких героев принадлежит и Ким Сендар, чье имя стало нарицательным. В многочисленных анекдотах, притчах этот насмешник и весельчак всегда был защитником обездоленных. Как Ходжа Насреддин или Алдар Косе, он появлялся именно в том месте и в тот момент, когда требовалась помощь. На материале похождений народного героя в 1957 году Хан Дин создал сатирическую комедию «Феникс Ким Сендара». Сюжетом пьесы стал бытующий в народе рассказ о том, как мудрый Ким Сендар продал реку Тэдон-ган одному жадному богачу. Сам по себе этот рассказ анекдотичен, но не лишен глубокого социального смысла. Автор разработал образы героев в традиционной манере театра Санде-гык. Например, бессменный правитель деревушки Теголь, «его светлейшая светлость» Дон Сопун и его необычайно усердный слуга Пенсе – гротесковые персонажи, люди-символы. Но в пьесе есть и характеры, нарисованные в более современной манере. Таков богач Че Дончен, олицетворяющий собой новый общественный класс – буржуазию. Алчный, он ради обогащения приказывает засыпать землей все колодцы в деревне, кроме своего, и вынуждает крестьян покупать у него воду. В целях наживы он готов отдать семидесятилетнему Дон Сопуну в наложницы свою единственную шестнадцатилетнюю дочь. Дончен нещадно эксплуатирует крестьян, отнимает за долги их землю, лишает дочь наследства. Трагикомична развязка – Дончен сходит с ума – да и сами события в пьесе поднимают далеко не однозначные вопросы. Комедия показывает, как в самом начале зарождения нового класса народ сумел разглядеть в лице свободного предпринимателя капиталистического хищника. Выразителем новых общественных отношений является Ким Сендар. В отличие от Насреддина или Алдара Косе он борется с угнетателями не в одиночку. Его союзником становится народ. Сендар живет для народа, старается облегчить его участь, поддержать павших духом, а главное – вселить веру в то, что мир движется к справедливости, свободе, социальному равенству. В этом заключен гражданский пафос и современность звучания этой сатирической комедии. Феникс – символ свободы и бессмертия олицетворяет непреходящие человеческие ценности: доброту и справедливость.

Корейский фольклор богат множеством сказочных сюжетов. Наиболее распространенный из них повествует о морском звере, который хочет добыть печень (или сердце) живущего на суше. Это сатирико-аллегорическое произведение пришло из старинной индийской книги «Панчатантра» и распространилось среди многих народов мира – персов, арабов, японцев, русских, кубинцев. Однако, пожалуй, нигде, кроме Кореи, оно не получило столь совершенной литературной обработки. В корейском варианте – это веселая, мудрая, поучительная, исполненная с юмором история о Зайце, который ловко обманул Черепаху. Использовав этот распространенный сюжет, Хан Дин создал еще одну пьесу по фольклорным мотивам – «Приключение Зайца». В ней много изобретательности, искрометной веселости, остроумных диалогов – всего, что было искони присуще народному театру.

В 1979 году Хан Дин создает масштабную, остропроблемную историческую хронику, восходящую к традициям шекспировской и пушкинской драмы – «Живой будда». Она написана по «Историческим записям трех государств» Ким Бусика, где упоминается один из коварных и жестоких королей-ванов – Кун Е. Сложность коллизий и событийных переплетений выверена четкостью характеров персонажей и неоспоримой логике действий. Через все повествование проходит мысль о пагубности своевластия, которое оборачивается неисчислимыми бедствиями для народа.

Драматург не случайно обратился к этой проблеме. Трагедия, которая вот уже много лет разворачивается в Южной Корее, не может оставить равнодушной мировую общественность. Да только ли в Корее? Разве менее трагичны потрясшие события в Китае, Чили, Иране, Кампучии, Никарагуа? Пьеса Хан Дина рассматривает проблемы народа и правителя, соотношение демократического начала и единовластия. В ней отражены реальные события начала Х-го века, когда могущественное государство Силла (одно из государств, образовавших вскоре Корею) приходит в упадок.

Кровопролитные распри между группировками высшей аристократии, мятежи крупных феодалов против центрального правительства, усиление феодального гнета, распад общинных отношений, голодные бунты крестьян привели к тому, что Силла распалась на многочисленные уделы феодальных правителей, каждый из которых стремился создать свое независимое государство. А произошло это потому что один из отпрысков царского рода Силла, бывший монах буддийского храма Седаль – Кум Е создал государство Тхэбон и даже пытался объявить себя наместником будды.

Справедливость и беззаконие, сила и насилие, авторитет и культ, правда и демагогия, тирания и свобода. Драматург рассматривает эти категории в диалектической взаимосвязи и подчеркивает, что беззаконие порождает насилие, создает культ и, прикрываясь демагогией, в конечно счете приводит к открытой тирании. Наряду с этим автор утверждает, что справедливость делает человека сильным и популярным в народе, для которого правда и свобода являются самыми святыми понятиями.

Рассматривая Кун Е как историческое лицо, автор прослеживает путь героя от человека к античеловеку, от убежденного борца за интересы народа к убежденному тирану. Это психологическое вскрытие, своего рода анатомия личности объясняет многие исторические события, как правило, сопутствующие режиму единовластия. Колоритный, сработанный крупными, сочными мазками образ первого военачальника, объединившего разрозненные королевства Корейского полуострова, получает подлинную драматическую силу в контрасте с образом Син Она – друга, соратника, мудрого советчика и единомышленника Кун Е, который до конца жизни остается верен демократическим идеалам. Эти два персонажа олицетворяют противоборствующие начала в пьесе.

«Живой будда» – произведение огромной силы. Своим гражданским пафосом оно обращено к насущным вопросам современности. Заостряя внимание на общечеловеческих проблемах, утверждает, что тирания, в какой бы форме она не проявлялась, в конечном счете будет сметена народом с дороги, ведущей к свободе и социальному прогрессу.

Более 20 лет работы для театра. Обращение к разным жанрам, героям, эпохам. И всякий раз из-под пера Хан Дина выходит волнующее, интересное творение, способное занять внимание не только корейского зрителя. Пьесы его общечеловечны по своему характеру, потому что автор чувствует, как и чем живет наш современник, потому что в каждом своем произведении утверждает добрые и гуманные начала. Потому что он – художник.

Перепечатано с машинописной рукописи, 10 февраля 2016 г.

Источник: Корё ильбо, 7 (1499) 19 февраля 2016 г.

 

   17 марта 2014 •  834 просм. История, Корё сарам •  Владимир Хан, Кино, Хан Дин

Семейная фотография Хан Дина. Кадр из фильма.

Бесконечно благодарен интернету за его способность расширять круг друзей, за его мгновенную коммуникабельность. Сегодня получил сообщение от Владимира Хана, автора документального кино о Хан Дине – писателе, драматурге, одном из лидеров северокорейских студентов, в знак протеста политики Ким Ир Сена, по политическим мотивам, оставшиеся в СССР, – о прошлом и настоящем его семьи, рассказанная женой Хан Дина Зинаидой Ивановной.

Владимир Хан пишет: “Больше всего, что меня поразило при встрече с женой Хан Дина, Зинаидой Ивановной, это ее самоотверженность. Самоотверженность русской женщины. Забота о семье, детях, все это конечно как и у всех других женщин, независимо от национальности, но этот случай, точнее будет сказать, судьба, мне кажется очень интересна. В фильме я хотел показать, и история этой семьи тому подтверждение, что ничего и никуда не исчезает просто так”.

Ссылки по теме:

Хан Дин. Страх. Рассказ

Хан Дин. “Как называется тот край…”

Лаврентий Сон. Белого журавля полет …

 

 19 марта 2014 •  649 просм. •  Комментарии к записи Судьба свободного человека отключены

 Персона •  Хан Дин

Из автографа заявления Хан Дина. Кадр фильма “Моя жена советская гражданка”

Геннадий ДОРОНИН

Человек, не имеющий гражданства, лишенный права избираться и избирать, не могущий претендовать хоть на какую-нибудь руководящую должность, обязанный, куда бы он ни приехал – в командировку, на отдых, в гости к теще, отмечаться в милиции, вынужденный всюду ощущать свою отверженность. Даже обложка паспорта у него иного цвета, чем у всех граж­дан СССР. Он эмигрант…

Кто добровольно выберет такую судьбу?.. Впрочем, иногда говорят, что миллионы людей вкусили горечь иммиграции по собственной воле. Вряд ли это так. Остав­ляют родную землю всегда вынуж­денно, с болью в сердце – кто ищет благополучия, кто счастья, а кому дороже всего свобода…

Двадцатый съезд КПСС во многих душах поселил надежды. На демократию, на достойную жизнь, на правду… Мнилось, что мы открыты всему миру, а он распахнут навстречу нам. Не случайно время это окрестили «оттепелью», правда, чуть позже стали обязательно добавлять «хрущевская», дескать, мы все здесь ни причем…

«Оттепель» согрела сердца не только населения одной шестой земного шара. Поддались на ее соблазн и немало иностранцев – тех, кто в это время оказался в СССР – в основном студенты. Среди них и кореец Хан Дэ Ён, прошедший ад братоубийственной войны. Он учился во ВГИКе и после окончания института отказался вернуться в КНДР. Через несколько лет он возьмет себе псевдоним Хан Дин и станет известным писателем, драматургом. Жизнь его оказалась соразмерной веку.

Мы познакомились с ним в конце семидесятых – начале восьми­десятых годов в тогдашней Алма-Ате. Я жил и Уральске и привозил в редакцию журнала «Простор» свои рассказы, не очень надеясь быть опубликованным. Участие в моей писательской судьбе принял Юрий Михайлович Герт, талантливый прозаик, автор известного тогда романа «Кто, если не ты». Он вел со мной долгие беседы, несколько раз приглашал к себе домой, где тоже пытался вложить в меня хоть чуточку писательского разумения. В те годы опубликоваться в «Просторе» для молодого литератора (а молодыми наши писатели были до пятидесяти лет, а потом переходили в разряд «известных», если до этого не умирали, или не становились «маститыми», а то и «широко известными», «замечательными», а некоторые и «народными») было очень почетно. «Простор» читали, любили, подписывались на него.

В редакцию «Простора» я заходил, как в святилище. Там в коридоре могли встретиться совершенно невероятные люди. Знаменитые писатели, ученые, всякие лауреаты, и что невероятнее всего – вели они себя простецки, не так, как рассказывали о них книжки серии «Жизнь замечательных людей». Они сыпали анекдотами, хохотали, иногда заходили в писательский бар «Каламгер» и просили рюмочку «свежести».

И вот в один из моих очередных приездов я познакомился с Хан Дином, кажется, с помощью Юрия Михайловича, который представил меня ему. Первое, что я отметил про себя, – необыкновенную мягкость и деликатность этого человека. Но чувствовалось, что за его плечами много всего нелегкого, что деликатность его – от знания того, как плохо может быть человеку в этой жизни.

Не могу сказать, что мы сдру­жились, но он с интересом отнесся к моему скромному творчеству, при встрече всегда интересовался успехами, хлопотал за меня в Союзе писателей. Он был на пятнадцать лет старше меня, и мне льстило, что известный корейский драматург уделяет мне столько внимания. Он дал мне свою визитную карточку, по тем временам это была редкость, и я всем ее показывал, гордясь знакомством с настоящим писателем. Когда вышла моя первая книжка, я послал ее Хан Дину, он откликнулся доброжелательно, хотя, как я теперь понимаю, это был аванс.

Потом мы встречались, много разговаривали, но я так никогда и не решился узнать, как же он, окончивший знаменитый кинематографический институт – ВГИК, оказался в Казахстане. И больше того – как он оказался в Советском Союзе, ведь его русская речь с явным акцентом говорила, что родился он не в Талгаре. Узнал я это спустя многие годы.

Он родился в Пхеньяне 17 августа 1931 года в семье известного корейского драматурга Хан Тхя Чена… Отец был знаком лично с Ким Ир Сеном, неоднократно встречался с ним. Хан Дэ Ен был старшим из пяти детей в семье… Еще до войны он успел окончить два курса университета в Пхеньяне на отделении русского языка и литературы.

Когда разразилась корейская война, ему шел только девятнадцатый год… Он встал под знамена войск Ким Ир Сена, храбро сражался, веря в то, что идет святая борьба за независимость, объединение разорванной войной родины. На этой войне, которая навсегда изменила его судьбу, вошла в его жизнь, он был ранен в руку… Это произошло неподалеку от Сеула. Сухая военная сводка гласит, что он был наводчиком артиллерийского орудия ЗиС-3. Уже в 50-м году ему было присвоено звание младшего сержанта, а в 51-м он получил офицерские погоны, стал младшим лейтенантом и был направлен в редакцию газеты «Корейская народная армия», где был корректором. В марте 1952 года по приказу главнокомандующего Корейской народной армии он де­мобилизовался и вернулся на третий курс университета, в котором прежде учился.

В 1952 году в Пхеньяне проходил конкурсный набор студентов для учебы в Москве, и молодой человек, едва успев сменить военную форму на гражданскую одежду, принял участие в нем, выдержал и приехал в шумную столицу Советского Союза. И поступил во ВГИК на сценарный факультет.

Вообще, писать он начал довольно рано, может быть, сказался пример отца, да и война вошла в его душу неутолимой болью, и боль эта просилась наружу. Не случайно даже его дипломная работа называлась «38-я параллель» – именно по этой параллели проходила и проходит разделительная линия между двух Корей, так и не подписавших мирного договора. Забегая вперед, скажу, что позже драматург эту дипломную работу положит в основу пьесы «Дерево нельзя раскачивать». Действие пьесы разворачивается во время сильного наводнения, и на одном дереве оказываются два тезки – два Кима. Аллегория достаточно прозрачна.

В 1956 году после знаменитого доклада Никиты Хрущева на XX съезде КПСС началось брожение в умах. Тогда казалось, что рушатся основы тоталитаризма, что СССР – именно та страна, где возможна свобода – и личная, и творческая. И Хан Дэ Ён отказался возвращаться в КНДР. Уговари­вать его приезжал даже консул, но слово молодого литератора было твердо. И ему был выдан паспорт без гражданства, и он жил с ним вплоть до 1976 года. Паспорт гражданина СССР он получил только вместе с сыном, которому, тогда как раз исполнилось 16 лет. И лишь в 1977 году драматург был принят в Союз писателей СССР, будучи уже автором многих пьес, с успехом шедших на сцене Государственного республиканского корейского театра музыкальной комедии.

В 1958 году, окончив институт, он получил направление на работу в Барнаул – на местную телестудию.

Здесь в моем рассказе появляет­ся новый герой – Зинаида Иванов­на Ветрова…

В 1958 году она работала преподавателем русского языка и литературы… До этого окончила Чаплыгинский учительский институт и в 1955 году была направлена на целину. Время тогда было такое – целинное, горячее, романтическое. А отпуск Зина проводила в Москве, где жило много ее родственников. В 58-м году тоже там отдыхала. Но отпуск подошел к концу, и она отправилась на Казанский вокзал. У кассы к ней подошел молодой человек и спросил:

– Не поможете ли мне взять билет до Барнаула? Как мне вообще добраться до него?..

Говорил он с сильным акцентом. Когда узнал, что она тоже собирается в Барнаул, стал интересоваться тамошней жизнью, погодой, спрашивал, какие теплые вещи нужно брать с собой, сильны ли на Алтае морозы?.. Показал Зинаиде свой диплом выпускника ВГИКа и направление. Завязался разговор.

Зинаида Ивановна рассказала, что больше от нее он отойти не смог… Так иногда судьба сводит людей – в одну минуту и на всю жизнь.

Когда 26 марта 1959 года они пришли в барнаульский загс, то секретарша не удержалась, спросила:

–  Что вас заставляет выходить замуж за корейца?

Зинаида Ивановна тоже ответила вопросом:

–  А вы знаете, что такое любовь?..

В Барнауле супруги прожили пять лет, сначала ютились в общежитии, а потом получили однокомнатную квартиру – целых восемнадцать квадратных метров.

Зинаида Ивановна рассказыва­ет, что на телевидении поначалу работа у мужа заладилась. Дело было новое, интересное. Но постепенно выяснилось, что творческо­му человеку нелегко каждую неделю «выдавать» по передаче, да еще и совершенно разноплановые – и об успехах в сельском хозяйстве, и о свершениях в промышленности. Командировки, съемки, подготовка сценариев – все закружилось, перемешалось. Были и трудности с языком, ведь все программы приходилось готовить на русском.

Помог, как это часто бывает, случай. В Кзыл-Орде выходила газета на корейском языке – «Ленин Кичи», и в этой газете работал Юрий Данилович Тен, или правильнее – Тен Шан Дин, который был знаком с отцом начинающего драматурга, а некогда, в сороковых, преподавал в университете в Пхеньяне и помнил любознательного студента. У них завязалась переписка, и Хан Дэ Ён даже выслал на суд своему учителю свой первый рассказа – «Скворец». Тот рассказ одобрил, и он был напечатан в одном из номеров газеты «Ленин Кичи», которая имела тогда статус межреспубликанского издания.

В результате Хан Дэ Ён получил приглашение в Кзыл-Орду, в редакцию этой газеты. Ему предложено было место редактора литературной страницы. Он принял предложение.

– Он уехал, а я осталась одна, – вздыхает Зинаида Ивановна. До сих пор она помнит письма мужа, полные любви, заботы, нежности. «Здравствуй, Зина! Сегодня последний день октября. Я получил, наконец, твое письмо. Я его так ждал. Теперь успокоился. Работы у меня очень много. Сейчас я один – в редакции с утра до ве­чера. Вопрос о квартире неизвестен. Квартиру еще не получил и неизвестно, когда получу. Конечно, было бы несравнимо лучше жить в Барнауле, если бы у меня была работа. Здесь все надо начинать с начала. Надо издавать ежемесячный корейский журнал. Тогда я соберу сюда пишущих ребят. Буду работать, работать, много ра­ботать. Буду работать изо всех сил. В театре, в газете и на радио. Пожалуйста, пиши чаще. Береги себя и Андрейку. Вы для меня самые дорогие, без вас не могу жить. Вы – дороже меня. Праздник проведите весело и счастливо. Целую тебя и сына. 31 октября 1963 года».

Два года прожили они в разлуке. И он писал ей нежные письма. И очень много работал. Зинаида Ивановна рассказала, что перу мужа принадлежат четырнадцать переводов, не считая оригинальных пьес, которых тоже больше десяти. Он перевел на корейский язык бессмертного «Гамлета» Шекспира, «Дом Бернарды Альбы» Федерико Гарсиа Лорки, «Первого учителя» и «Материнское поле» Чингиза Ай­тматова. Кроме того, переводил Мольера, Мустая Карима, Мухтара Ауэзова…

– По некоторым его переводам до сих пор ставятся спектакли, они имеют успех у публики, – грустно говорит Зинаида Ивановна, – вот только имя переводчика часто не попадает в афиши… Это обидно…

Наконец, Зинаида с маленьким сыном Андрейкой приехала в Кзыл-Орду. Поселились на съемной квартире, терпели нужду, лишения. Она устроилась учительницей в одну из школ, и ей удалось получить только семь часов в неделю, заработок ее равнялся тридцати рублям, он получал 80 рублей – они едва сводили концы с концами.

И опять помог случай, спутник бессребреников. В той школе преподавала русский язык и литературу Нина Ильинична – Зинаида Ивановна не может вспомнить ее фамилию, но молится за нее. Так вот, муж Нины Ильиничны работал в горисполкоме и помог с по­лучением квартиры.

В 1964 году была поставлена первая пьеса Хан Дина. Она называлась «Мачеха» и поднимала острые нравственные проблемы. Фабула пьесы такова: после смерти жены мужчина остается с двумя детишками на руках и женится вторично. Мачеха всю свою щедрую душу вкладывает в воспитание ребят. Но отец оказался чело­веком слабохарактерным, запил, все больше отдалялся от семьи, часто куда-то надолго уезжал, и однажды, когда вернулся домой, то захотел забрать детей. А они твердо сказали ему: «Мы от мамы ни­куда не уйдем!» Спектакль, поставленный по этой пьесе, имел большой успех.

Пять лет прожили они в Кзыл-Орде – до 1967 года, а потом потребовался переезд в Алма-Ату. (Я употребляю те названия населенных пунктов, которые они носили в то время.) Корейская газета и корейский театр были передислоцированы в тогдашнюю столицу республики. К тому времени в семье было уже двое детей – Андрей и Дмитрий.

И опять Хан Дин поехал один, а Зинаида Ивановна еще более полугода оставалась в Кзыл-Орде, квартирные проблемы как будто преследовали семью. Опять пришлось драматургу, уже достаточно извест­ному, поселяться в чужом углу, ждать, когда же ему предоставят жилье взамен сданного в Кзыл-Орде. Но ожидание затянулось, пришлось семье покупать квартиру кооперативную. И наконец они переехали в нее – трехкомнатную, довольно просторную. Последнюю его квартиру…

В это время он работал уже заведующим литературной частью корейского театра. Много писал, но издавался мало. Единственная его книга на корейском языке вышла только в 1988 году в издательстве «Жазушы». В эту книгу были включены пять пьес Хан Дина. Остальные остались «за бортом» сборника.

– Семь пьес драматурга до сих пор не опубликованы в книгах. Некоторые из них печатались в газетах, некоторые остались в рукописях, а одна была утеряна, – го­ворит Зинаида Ивановна. – Почти все они были поставлены на сцене… Не поставлена пьеса «Ищи свой цветок» … В центре нее – история слепой женщины, которая занималась выращиванием цветов. Это трагическое, но жизнеутверждающее повествование… Он очень долго работал над этой пьесой.

Писатель как бы слился с придуманным им миром. Он принялся за разведение цветов, даже из Москвы привозил кактусы, семена диковинных цветов. Балкон его дома превратился в благоухающую оранжерею. Но этого мало – Хан Дин засадил цветами и небольшой участок за домом, учился составлять икебану, погрузился в цветоводческие журналы и книги… Но, к сожалению, пьеса эта никогда не была поставлена.

Хан Дин умер в 1993 году… За две недели до его смерти ему было присвоено звание заслуженного деятеля искусств Казахстана. А уже в следующем году его вдова принялась хлопотать об издании всех пьес драматурга, литературного наследия замечательного пи­сателя. Она говорила, что ни одной строчки Хан Дина не издано на русском языке. Нельзя ли издать хотя бы небольшую книжку?

– Я принесла папку с произведениями мужа, в которой помимо прочих была и пьеса «Взрыв», – говорит Зинаида Ивановна. – В свое время (1985 год) она была удостоена премии имени Беимбета Майлина. Редактором книги стала Людмила Алексеевна Коптева. Эта женщина оказалась и порядочной, и умной, и сердечной, и понимающей; она была у нас дома, даже ночевать оставалась, смотрела рукописи Хан Дина, восхищалась его прозой.

Наконец, в издательстве «Жазушы» в 2000 году вышла книжка, в которую вошли четыре пьесы, рассказы Хан Дина. Но в ней не нашлось места пьесе-лауреату. Зинаида Ивановна пыталась выяснить – почему такое произошло, но внятного ответа не получила и по сей день. Более того, рукопись пьесы «Взрыв» потеряна, и невоз­можно выяснить, где, на каком этапе – в издательстве ли, типографии ли… Все попытки Зинаиды Ветровой найти ее пока не приводят к результату. Но она надеется, что рукопись все-таки разыщется в театральном или каком ином ар­хиве… «Ведь корейский театр, до сих пор ставящий пьесы драматурга, даже не уведомляя меня об этом, где-то берет тексты этих пьес», – говорит она.

В судьбе творческого наследия писателя словно продолжилась его собственная нелегкая судьба. Нелегко и сегодня объяснить, почему на наших пространствах так трудно приходится людям творческим, талантливым? Может быть, у них острее общественное зрение, им невозможно быть счастливыми, если рядом есть несправедливость, если кто-то в беде… Или, может быть, сами придумывая десятки судеб, они привыкают нести ответственность и за судьбы реальные?.. Нельзя ответить на этот вопрос однозначно, возможно, художники, писатели, как увеличительные стекла, фокусируют на самих себя трагедии времени?.. Но почему только трагедии?..

– В 2001 году мне вручили гонорар за книгу, – продолжила Зинаида Ивановна, – 60 тысяч тенге. Для меня эта сумма была огромной, посудите сами, ведь моя пенсия тогда составляла около трех тысяч… А у сына моего ни квартиры, ни работы… Трудно говорить…

Хан Дин работал в театре до 1977 года. Потом его пригласили в Союз писателей Казахстана литературным консультантом по корейской литературе. В этой должности он проработал до 1991 года. Потом его вдруг назначают главным ре­дактором газеты «Коре ильбо». Но перед этим ему пришлось стать членом КПСС. Сегодня это даже звучит диковато, но в Советском Союзе редактор любого издания не мог быть не коммунистом.

Зинаида Ивановна тоже в свое время прошла через эту процедуру, прежде чем получила назначение директором школы. Было это еще в Барнауле. Причем сначала ее не приняли, узнав, что ее муж – кореец, отказавшийся вернуться в КНДР.

–  Когда мы только поженились, – вспоминает она, – Хан Дэ Ён предупредил меня, что никому и никогда нельзя говорить, кто он такой, откуда; нельзя хоть кого посвящать в подробности нашей жизни… Он знал, что нам будет трудно… Когда меня спросили во время приема в партию: «Кто твой муж?», то я ответила: «А этого я вам не скажу». Теперь смешно звучит, но тогда нам было не до смеха.

В «Коре ильбо» ему пришлось в буквальном смысле слова дневать и ночевать. Работы было очень мно­го. Он едва находил время, чтобы забежать в больницу к заболевшей тогда жене. Он и сам к тому времени был серьезно болен и просил у руководства, чтобы его освободили от этой изнуряющей газетной работы. «Иначе я умру!» – говорил он.

Прооперировали Хан Дина в Москве. После этого он прожил только пять месяцев…

Отношения с большинством писателей складывались у Хан Дина прекрасно. Только книг с дарственными надписями авторов у него собралась целая полка.

…Много в их жизни было доброго, радостного, по-настоящему счастливого. Разве можно забыть восьмидесятый год, гастроли театра в Москве? Гастрольные спектакли шли тогда на сцене легендарного Малого театра. Из них два были поставлены по пьесам Хан Дина – «Живой Будда» и «Приключения Зайца». И третья постановка – «Кобланды» Мухтара Ауэзова в переводе Хан Дина. Эти постановки имели потрясающий успех, московская взыскательная публика по дос­тоинству оценила искусство корейского театра из Алма-Аты. Пьесу Хан Дина «Приключения Зайца» было рекомендовано распространять по всем театрам Советского Союза. Журнал «Театр» тогда очень высоко оценил пьесу «Живой Будда», отметив, что жестокие события десятого века, в котором развивается действие, легко экстраполируются на современность, что постановка и остра, и злободневна.

В 1986 году он был делегатом VIII съезда писателей СССР, выступал с его трибуны. Говорил о том, что корейская советская литература на грани исчезновения, почти совсем не издаются книги на корейском языке. И его голос был услышан, книги стали печататься, даже поступило для этого специальное оборудование из Японии. Зинаида Ивановна рассказывает, что японское телевидение сняло фильм о драматурге.

А как все корейские литераторы радовались, когда в Москве, в издательстве «Советский писатель», вышел сборник на русском языке – «Страницы лунного календаря». В нем были напечатаны рассказы Хан Дина, Анатолия Кима, Лаврентия Сона, Александра Кана, Ли Дина и других. Кстати, среди литературных сподвижников Хан Дина двое носят такой же псевдоним, как у него, – Хо Дин и Ли Дин.

Но, пожалуй, наивысшим счастьем для него был каждый выход книги на корейском язы­ке. «Он не уставал ездить по районам Алма-Атинской области, – говорит Зинаида Ивановна, – вы­езжал в Кзыл-Орду, по крупицам собирал произведения талантли­вых корейских литераторов. При его содействии было издано пять или шесть таких книг… Он счи­тал это своей главнейшей задачей…»

Его ценили, уважали и как та­лантливого драматурга, и как мягкого, сердечного человека. Он умел быть настоящим, верным другом. И еще Хан Дин был боль­шим книгочеем, мимо хорошей книги пройти не мог. Литератур­ные интересы его были самые разносторонние – от философии Соловьева до беллетристики   Набокова. В те годы всеобщего запойного чтения он выписывал десятки журналов – «Новый мир», «Дружба народов», «Театр»… Очень любил корейские мелодии, часто слушал их магнитофонные записи. А ежегодно 15 августа собирались у него самые близкие друзья отметить дату освобождения Кореи от японских захватчиков, тогда можно было услышать, и как поет сам Хан Дин, хотя голоса у него особого не было.

Я спросил Зинаиду Ивановну, не предпринимались ли попытки увековечить имя писателя, не названы ли его именем школа, улица, хотя бы переулочек?

– Нет, – коротко ответила она. И добавила: – К 80-летию театра встал вопрос о присвоении ему почетного имени. Но имя Хан Дина, столько сделавшего для этого театра, даже не вспоминалось. Есть такая плохая черта в людях – зависть…

И больше об этом мы не говорили.

По-прежнему идут переведен­ные им пьесы, но имени его на афише почему-то не ставят.

Впрочем, совсем недавно Зинаида Ивановна сообщила довольно приятную для нее новость: ей позвонили из театра и попросили согласия возобновить одну из пьес Хан Дина. Она дала свое согласие… Кажется, это случилось впервые. Но она пока не торопится радоваться…

Каждую осень Зинаида Ивановна сажает на могиле Хан Дина цветы: «Пусть они растут, цветут, он так их любил…»  И по весне тюльпаны, нарциссы тянутся к солнцу; яркие цвета, зелень как будто утешают грусть. Они словно говорят: все будет хорошо, все будет…

Я спросил у Зинаиды Ивановны: что обозначает псевдоним – Хан Дин? Она ответила:

– Хан – фамилия… А Дин мож­но перевести, как «свобода».

Человек, который однажды и навсегда выбрал свободу, творче­ство и любовь…

Источник: Журнал Простор

 

  24 июня 2015 •  800 просм. •   Литература •  Хан Дин

Исполнилось двадцать два года, как не стало известного корейского писателя и драматурга Хан Дэ Ена (Хан Дина). Его восьмидесятилетие было отмечено выпуском однотомного собрания сочинений на корейском языке, осуществленное Институтом научного исследования корейской литературы при Сеульском университете. В него вошли 19 пьес, более десяти повестей и рассказов, а также обширная переписка, в которой отразились сложные перипетии его жизни. Издание подготовил Ким Бён Хак, уже двадцать лет занимающийся изданием и популяризацией казахстанской литературы в Корее. Он же написал для этой книги первое подробное исследование о жизни и творчестве Хан Дэ Ена.
Предлагаем читателям рассказ “Как называется тот край…”

 

В этом году у матери нет дня рождения. Зато в будущем году у нее их целых два: первый – 4 января, а второй – 28 декабря. Так распорядилась луна, по движению которой мать размечала время – она вела счет дням по лунному календарю, как и все корейцы, жившие в те далекие времена, когда она родилась. Этот год, год Зайца, был високосным и потому долгим, шестой его месяц длился пятьдесят девять дней[1].

Двойной солнечно-лунный календарь, регулярно публикуемый корейской газетой, был для Катюши чем-то очень восточным, символом не только древности, но и дряхлости. Она редко заглядывала в этот серый неопрятный лист с красными и синими цифрами, обозначающими солнечные и лунные дни, и, минуя смазанные иероглифы, находила нужные соответствия. Каждый год ей приходилось выискивать в этом календаре день рождения матери – маленькая синяя цифра блуждала в неизменных колонках общепринятых дат. Мать была стара и по возрасту, и по укладу жизни.

Три года назад Катюша переехала с мужем жить в небольшой прибалтийский городок. Младший брат Катюши тоже получил новое назначение и уехал в Караганду. Мать осталась совсем одна в далекой Алма-Ате и ждала, когда сын получит квартиру и заберет ее к себе.

По дороге с работы домой Катюша думала о том, что в будущем году надо обязательно навестить мать в один из ее дней рождения. Моросил тоненький, как паутина, дождик, неслышно касаясь тугой поверхности зонта. У дождей, как и у людей, бывает свой собственный нрав. У корейцев только мелкий дождик имеет несколько прижившихся названий – «туманный», «росный», «ниточный»… И сейчас ниточный дождик не лил, не падал, а опускался, свешивался бесчисленными шелковистыми нитями, бесшумно разматывался с сероватых коконов облаков, стлался благородно по земле. Катюша любила этот дождь. Она свернула в переулок и вышла к своему дому.

От дома уходила девушка-почтальон в синем пальто, ее золотистая коса выглядывала из-под разноцветного японского зонтика. С некоторых пор появление этой стройной девушки пугало Катюшу. Медленно и тяжело она поднялась на четвертый этаж, пошарила в сумке и достала ключ. В узкой щели между дверью и косяком ее ждала телеграмма. Катюша все еще надеялась, что это не та, иная, совсем обычная телеграмма. Но только она взяла бланк в руки, как сразу поняла: мама. Тетя Маша сообщала, что мать тяжело больна и просит ее приехать. Катюша не помнила тетю Машу. Соседка, наверное. Весть была не самая худшая – это еще не похоронка. Комната с наступлением вечера быстро темнела, а Катюша, потрясенная и растерянная, сидела на стуле, не раздеваясь и не включая свет.

Когда она родилась, матери было далеко за тридцать. Катюша была не первым ее ребенком. В 1937 году у матери родилась дочь, которая в том же злополучном году умерла в поезде во время массового переселения корейцев с Дальнего Востока в Казахстан. Теперь старшая сестра могла бы быть бабушкой. Еще через четыре года, накануне войны, родился мальчик, который тоже недолго пожил – в 1946 году умер от дифтерита. Мать не любила вспоминать об этих детях. В полной темноте Катюша вслушивалась в шум дождя за окном, и в этом тревожном шуме ей слышался голос матери, еще не старой, зовущей ее, маленькую, к ужину. Мамин голос, пропитанный запахом соевого соуса…

На исходе ноября в Алма-Ате было тепло и безветренно, как в пору бабьего лета. На деревьях сохранилась листва. Катюша спешила, она должна успеть, должна узнать последнюю волю матери, должна услышать последние слова ее, обращенные к ней.

Тяжело дыша от волнения и быстрой ходьбы, она, наконец, достигла лестничной площадки третьего этажа, хотела по привычке позвонить, но передумала и толкнула дверь. Не заперто. В квартире тишина. В первую минуту Катюше показалось, что здесь уже давно никто не живет. Она устремилась в спальню. Мать лежала на кровати с закрытыми глазами. Катюша ослабла, ноги от напряжения задрожали в коленях, подогнулись, она пошатнулась и опустилась на пол. Мать открыла глаза и посмотрела на Катюшу, в печальном взгляде отозвалось то, что она видит свою дочь. Мать очень изменилась, лицо ее стало маленьким, гуттаперчевым, волосы совсем побелели, сливались с наволочкой, и от этого исхудавшее желтоватое личико казалось еще меньше, терялось в обступившей его белизне. Катюша держала тонкую, безжизненную руку и терлась лбом о сухую ладонь. Это была самая грустная их встреча…

Человек не может видеть себя, как видит другого перед собой. Разве что в зеркале. Но странное дело, все же бывает, когда ты видишь себя со стороны отчетливо, возникаешь в пространстве, двигаешься, говоришь… Это – воспоминания. Катюша вспомнила, как мать носила ее в школу. Было ей тогда лет десять, она проткнула ногу ржавым гвоздем и не могла ходить. Вот мать и понесла ее на себе. На всю жизнь запомнила Катюша ту дорогу. Большие карагачи, листва и ветки их похожи на нестриженые головы бродяг. Белые от пыли, стоят они по краям дороги. Печет солнце, и черные тени неподвижно лежат на толстом слое дорожной пыли. Катюша прячет лицо в мамину спину – ей стыдно, мать несет на спине ее, такую уже большую. Спасибо, мама…

Мать неподвижно лежит на кровати, дыхания ее не слышно…

Мать лежала с закрытыми глазами. Она была аккуратно причесана, из-под подушки выглядывал краешек гребня. Мать следила за собой. В полночь Катюша поставила возле ее постели раскладушку и легла. Свет не гасила, и, возможно, поэтому сон не шел к ней. И все же уснула. Неизвестно, сколько прошло времени. Проснулась от сильного толчка. Качалась люстра, беспорядочно плясали тени. Катюша оцепенела, внутри все сжалось, напряглось. Она помнила и знала, что такое землетрясение. Ей стало страшно.

– Воды… – услышала она слабый голос матери.

Катюша принесла кипяченой воды, приподняла голову больной и напоила мать. Та с усилием сделала два маленьких глотка и откинулась на подушку.

– Мама, как вы себя чувствуете, что-нибудь надо?

Мать не отвечала, продолжала глядеть в потолок, но немного погодя с трудом выговорила:

– Там… в нижнем ящике… в шкафу… моя одежда. Принеси…

Катюша принесла весь ящик. Сверху лежал сложенный кусок шелковой красной ткани.

– Эта красная – для менджон[2]. В ней, в складках, посмотри, листок… там… моя фамилия и ее бон[3].

В самом деле Катюша обнаружила сложенный вдвое тетрадный листок с пятью иероглифами. Мать говорила так же тихо, но теперь в ее голосе чувствовалось некоторое смущение.

– Знаю, что это необязательно… Но ведь все так делают… Ну, да ладно… Там должны быть еще корейские кофта и юбка…

Катюша выложила кофту и юбку белого цвета на стол. Есть ли душа у одежды? На живом человеке она живет и двигается, как ее хозяин, и выглядит еще привлекательней на молодом, юном теле. Но эта белая одежда показалась ей мертвой. Катюша пересилила себя и прикоснулась к ней, стараясь скрыть отвращение… Еще в ящике оказались тонкие одеяла, двухслойные, из розовой и белой тканей, нижнее белье и даже пара корейских носков – босон. На самом дне ящика лежали два золотых кольца и серьги, связанные белой ниткой. Кольца, наверное, обручальные. Катюша сразу же усомнилась в своей догадке. Когда родители поженились, эти вещи были им недоступны, скорее всего, они приобретены гораздо позже, в один из тех счастливых дней, когда жили безбедно. А серьги? Мать никогда не носила их. Да и проколоты ли у нее уши? Катюше стало стыдно, что она совсем не знает свою мать.

– Возьми себе.

Мать говорила как всегда не торопясь, но слова ее Катюша слышала строгими и торжественными. Больная вытащила из-под подушки конверт и протянула дочери. На конверте тоже иероглифы.

– Здесь тысяча рублей, – сказала и добавила: – На похороны…

Мать готовилась сказать дочери еще какие-то слова. Последние слова… Перед Катюшей возникло видение: большой чан для хранения слов, находящихся где-то в душе. И они, слова, с тихим шорохом покидают сосуд одно за другим. На дне чана, который в душе у матери, осталось всего несколько слов…

Через два дня пошел сильный дождь, а к вечеру повалил снег. Он падал всю ночь, и к утру ветки с еще не опавшей листвой тяжело наклонились к земле, время от времени с треском обламываясь. Остро пахло мокрой корой деревьев. К вечеру спустился туман, и сильно похолодало, но ненадолго. Наступила оттепель, застучала капель, но, увы, обожженные морозом листья сморщились и увяли. Первый же ветерок смахнул их с ветвей.

В комнате было тепло. Катюше показалось, что на щеках у матери появился румянец.

– Помыться бы… – сказала мать.

Катюша не поняла.

– Вы хотите искупаться в ванне?

– Принеси таз с теплой водой… и полотенце…

– Как бы не простудились.

Катюша приподняла больную и посадила. Она сделала все, как та велела: сняла рубашку, намочила полотенце, выжала и растерла исхудавшее тело как можно осторожнее, стараясь не причинить боль. Вытерла мать еще и сухим махровым полотенцем, надела чистую рубаху и уложила в постель. Унесла таз, подтерла пол.

– Не устали, мама?

– Легко-то как… – мать попыталась улыбнуться и, помолчав немного, сказала:

– В каждом деле важнее всего начало и конец. Это относится и к человеческому существованию, наверное… – Она опять помолчала. – Но вот что интересно… родиной называется то место, где человек рождается, а как называется место, где он умирает? Есть ли такое слово? Не может быть, чтобы у этого места не было своего названия. Должно быть… Ласковое, грустное… Чтобы при упоминании о нем защемило в груди…

Слова матери поразили Катюшу. Прощаясь с жизнью, человек думает о каких-то абстрактных понятиях… Но… действительно, есть ли такое понятие? Есть ли такое слово в корейском языке, в других языках?

Катюша задумалась. Раньше ее земляки, корейцы, жили, старели и умирали там, где родились. Так было из века в век. Понятие «родина» означало не только место рождения, но и место смерти. И не надо было придумывать Катиным предкам другое слово, а теперь…

Ни один кореец или кореянка, родившиеся до 1937 года на Дальнем Востоке, не умрут на своей родине. Да и не только они. Сама Катя вряд ли сможет в старости вернуться на свою родину – в Казалинск. Судя по всему, никакой надежды на это у нее нет. Родителей не выбирают, как и место рождения и смерти. Но мать хотела, чтобы место, где она будет предана земле, имело свое название, дорогое и близкое, такое же, как слово «родина»…

Катюша вышла на улицу. Ночь была светла: полная, пятнадцатидневная луна царствовала в зените ночного неба, и Катя слышала шорох падающих лунных лучей. Когда она вернулась в дом, увидела, что мать лежа расчесывает волосы. Катюша взяла у нее расческу, помогла.

– Когда я умру, не забудь меня причесать…

– Не говорите об этом. Вы скоро выздоровеете!..

Мать как бы не слышала ее.

– Я не причиняла людям зла… Меня не пошлют в плохое место… Я, конечно, не верю, что там есть плохие места… Я говорю к слову, на всякий случай…

Мать умолкла. Она спала.

Сначала Катюша не поняла, что произошло, но почувствовала что-то неладное. Вроде бы та же комната, все стоит на своих местах, мать лежит на постели, как и вчера. И все же… очень уж тихо говорит она и как-то непонятно. Катюша прислушалась и поняла – мать говорила по-корейски! До вчерашнего вечера они разговаривали только по-русски, потому что дочь не знает родного языка.

– Что вы сказали? – на всякий случай переспросила Катюша.

– Когда я умру, сразу закрой мне глаза и рот, – по-корейски сказала мать, и снова дочь не поняла ее.

– Мама, повторите еще раз! – попросила Катюша с надеждой, что на этот раз мать заговорит по-русски.

И опять в ответ раздалось непонятное бормотание. Катюша недоумевала. Что случилось с матерью? Почему она заговорила с нею по-корейски? Ошеломила внезапно пришедшая мысль: решила за что-то наказать. Но тут же стало стыдно – не способна на это ее добрая мама. Тогда почему? Старческое слабоумие? У матери разрушается память? Мать смотрела в потолок и говорила свои последние слова…

Катюше в который раз стало не по себе. Ее охватил ужас, когда представила, как гниют и отсыхают тонкие, словно капустные листья, пленки коры головного мозга. Листья отпадают и отпадают. И вот… остался только твердый остов – белая кочерыжка памяти. Что же она такое? Может, память детства? Не потому ли люди говорят, что старики впадают в детство? Может, именно поэтому ее матушка сейчас говорит на корейском языке, на языке детства, впитанном с молоком матери?..

– На сберкнижке две тысячи рублей, раздели их с братом… Жаль, что не увижу внука. Воспитывай его хорошо, – отдавала последние распоряжения умирающая, а Катюша не понимала ее и плакала, сидя на полу у кровати.

– Мама, мама… Я ничего не понимаю… Я не понимаю тебя…

На ее громкий плач прибежала соседка тетя Маша. Увидев Катюшу на полу, сокрушенно спросила:

– Скончалась?..

– Нет… Она что-то говорит по-корейски, а я не понимаю…

Тетя Маша прислушалась к речи умирающей и стала медленно переводить:

– На сберкнижке две тысячи… раздели их с братом, живите…

Наконец приехал брат Геннадий, выслушав Катюшу, сам заговорил с матерью по-корейски.

– Мама, здравствуй, я приехал…

– Здравствуй, сынок, хочешь есть?

– Нет, мама.

Когда и где выучил брат эти корейские слова? Катюша завидовала ему. Многое бы она отдала за то, чтобы поговорить с мамой в последний раз, но… мать больше ни слова не сказала по-русски. Будто только и дожидалась приезда сына, в ту же ночь умерла. Ее последними словами были:

– Как же называется тот край…

Эти непонятные корейские слова навсегда врезались в память Катюши, их звучание, интонация. Смысл их перевела ей после похорон тетя Маша:

– Как же называется тот край…

Катюша подошла к окну, приоткрыла его, пахнуло холодом.

«Мой сын поймет меня в мой последний час. Я не буду прощаться с ним на корейском языке». Так думала Катюша, собираясь домой, в маленький прибалтийский городок. Она так никогда и не узнала, почему последние земные слова мать произнесла по-корейски…

***

[1] По лунному календарю в високосный год прибавляется целый месяц

[2] Менджон – траурное полотнище с именем умершего

[3] Бон – место происхождения рода

Источник: https://zhurnal-prostor.kz/index.php?id=1678

 

  20 августа 2016 •  703 просм. Литература, Персона •  Владимир Сон, Хан Дин

 

Хан Дин

Владимир Сон. Астана

Всю жизнь мы идем в сопровождении грамматической частицы «бы». Она выражает разные ситуации, действия: к примеру, это печаль, если речь о необычной, талантливой личности, давно покинувшей наш бренный мир. Но в ином сослагательном наклонении эти две буквы видятся как возможность продолжения ею прекрасного творчества, неустанного деяния и пожинания великолепных плодов в трудах своих праведных. Столь признательные и возвышенные эпитеты посвящены в эти дни памятной дате: нашему дорогому, незабвенному патриарху, любимому и обожаемому человеку – Хан Дину исполнилось бы 85 лет.

Грустная поэтическая строка: «Человек живет совсем немного – несколько десятков лет и зим». Солнце его жизни померкло в 62 года. Он, блестящий драматург, писатель, журналист, переводчик, мог бы сотворить еще очень многое… И к каждому профессиональному званию – яркие, неотразимые определения: непревзойденный, классический, утонченно эстетический, национально патриотичный, глубинно сострадательный. Литературный творец, Личность, Душа своего народа! Низкий поклон Вам, глубочайшее почтение, многострадальный, многоуважаемый сэнсяним, наш сакраментальный корейский гуру. 

Кто он, Хан Дин, страдалец до последнего мига своей жизни, вечно мятущаяся душа, блуждавшая в лабиринтах беспокойной неусыпной памяти? Все, кто знаком с его творчеством, или впервые открыл для себя это имя – видят, чувствуют и буквально кожей осязают, что крик этой души, её набатный зов и клич отчаяния не потонули в реке безвременья, они, как никогда, актуальны сегодня, если глубоко вникнуть, проникнуться его горячим патриотическим призывом – не надо раскачивать дерево жизни. В дерево вложен образ разъединенной страны, страдающей нации. Этот глас в третьем тысячелетии станет фабулой его потрясающей пьесы-драмы, покорившей зрителей и взыскательных театральных критиков в далеком Сеуле. Он, северокорейский диссидент, был услышан в Южной Корее, до сих пор находящейся в противостоянии с его Родиной.

Он уроженец Пхеньяна. Родители учительствовали, отец Хан Тха Чен впоследствии станет известным драматургом. Сын, наш будущий казахстанский любимец, при рождении был наречен именем Хан Де Ен, а Хан Дином станет зваться в Москве. О-о, это славная, замечательная история, но имевшая потом драматическую канву. Вкратце – его биография не отличалась от тысяч биографий сверстников. Молодость пришлась на годы Корейской войны. За проявленные мужество и отвагу в составе артиллерийских войск Де Ен заслужил особую награду, когда таких как он, около двух сотен, направили на учебу в российские институты. Жребий его судьбы оказался на зависть счастливым, он получил направление в Москву, в лучший творческий ВУЗ мира – ВГИК, Всесоюзный государственный институт кинематографии, на сценарный факультет.

Учеба давалась легко, во многом этому способствовало то, что он довольно хорошо владел русским языком. Где учился ему? В Пхеньянском университете, на отделении русской литературы и языка. Еще тогда складывалось так, словно сама судьба предрекала ему последующую жизнь в русскоязычной среде, сначала в Белокаменной, потом на Алтае, а затем в Казахстане. Но почему после окончания московского киноинститута Хан Де Ен не вернулся на Родину? Ответ один – его встретила бы (опять «старая знакомая» частица «бы»)  жестокая участь несогласных с диктаторским режимом в родном Отечестве. Эта история полна надрывной драмой, душевным смятением, тоской и печалью.

Далекая и близкая Корея

Еще один ответ, короткий, исчерпывающий, как приговор заключен в названии дипломной работы выпускника Хана – «38-я параллель». Она разорвала на две части когда-то единую страну, обернулась для народа драмами и трагедиями. Эта черная, «судьбоносная» линия до сего дня остается незаживающей раной и людским проклятьем. Такая работа, с темой протеста и вызовом северокорейским властям, конечно же, имела бы (снова «бы») неминуемую жестокую реакцию, вернись сей дипломник в отчий дом. Ведь те выпускники, что свиделись с родителями, родной землей, подверглись репрессиям, вплоть до физического уничтожения.

В Москве учеба и жизнь корейских студентов была в радость, наполнена мечтами о радужном её продолжении. Держались вместе, кучно, дружно. Их объединяло «Землячество», в нем лидерствовали Ли Ду Хан, Тен Чу, Ян Вон Сик, Цой Гук Ин, особо выделялся Хан Де Ен, отличались другие соотечественники. Кстати отметить, что вышеперечисленные выпускники стали «невозвращенцами», ведь на родине о них знали всё – их восторг и воодушевление, вызванные разоблачением культа личности Сталина, прорыве демократии, долгожданной «оттепели». Они не рискнули взять обратный билет на свой полуостров. Так и сложилось у этой части молодежи, что направление на учебу в Москву переродилось для них в пожизненную эмиграцию.

Непримиримые к существующему строю в своей Отчизне они причислялись к революционным романтикам, страстно желая перемен, коренного перелома в своей стране. Потому так смело обнажали свои оппозиционные настроения, бунтарски выражали свои чувства и негодование. Хан Де Ен впоследствии обобщит исторический пласт, представит то время, эпоху диктаторского режима и культа личности на своей Родине в своей надрывной, жизненно правдивой драматической работе, назвав её «Живой Будда». А тогда, после смерти Сталина, десять вгиковцев написали коллективное письмо в ЦК Трудовой партии Кореи, в котором открыто сказали о культе личности в своей стране. Это походило на взрыв неразорвавшейся бомбы.

Правда, истина, справедливость – в них заключалось кредо московских студентов, взоры которых с грустью всегда были обращены на тихоокеанскую кромку, Желтое море, родную землю. Эта правда, истина жизни выражены корейским словом «дин» – такое пояснил его южнокорейский писатель Ким Бен Хак, два десятилетия успешно творящий свою литературу в Южной столице Казахстана. И правдолюбцы, правдоискатели Хо Ун Бен, Хан Де Ен, Ли Ген Дин, Ли Ду Хан в знак всеобщей солидарности нарекли себя новыми именами – Хо Дин, Хан Дин, Ли Дин и т.д.

Большой талант всегда тревожит

В казахстанской и всемирной корейской литературе он стал известен как Хан Дин. Читатели и почитатели его таланта сегодня во многом обязаны Ким Бен Хаку. Пять лет назад в Сеуле издан его замечательный труд – Полное собрание сочинений Хан Дина. Тогда состоялась представительная презентация с участием ученых Института научных исследований корейской литературы, широкого круга общественности. Увесистый фолиант в тысячу страниц, исполненный на тонкой рисовой бумаге. Отмечалось, что творчество Хан Дина «золотым пером вошло в казахстанскую культуру и стало духовным достоянием соотечественников на Корейском полуострове». Литературный труд Кима причислен к числу уникальных, настолько богато, талантливо, правдоподобно, высоко духовно представлено творчество Хан Дина, ставшее известным и доступным для далеких соплеменников. Вначале уже говорилось о дереве жизни. Яркий драматический дар Хана мощно, оцепеняюще выплеснулся в его трагической пьесе «Не стоит раскачивать дерево». Краткий сюжет: война в Корее, всю землю затопило, осталось одно дерево, за которое цепляются оставшиеся в живых. Они непримиримы, особенно два бойца из Севера и Юга. Люди ссорятся, слабых скидывают в смертельную пучину. Идет диалог, чем он закончился – вынесено на суд читателей и зрителей. Напомним, в Сеуле постановка получила высокую одобрительную оценку. Русский Советский поэт Е. Евтушенко о таких авторах как Хан Дин, сказал: «Большой талант всегда тревожит».

В Полное собрание сочинений Хан Дина вошло 12 пьес, два десятка рассказов, публицистические статьи в советских и казахстанских изданиях. И добрая сотня писем с Родины – от сестер, родителей, друзей. Достоверно, глубоко аналитически, и с женской сердечностью и лиризмом осветила творчество Хана южнокорейская писательница Кон Ен Хи. Двадцать лет, начиная с 90-х годов, она жила в Москве, хорошо знает жизнь и социальное устройство советского общества, и её видение творчества Хана объективное и благодарное. Ведь он высвечивал и негативные явления в окружающей его среде, к примеру, в пьесе о мздоимцах «Ты мне, я тебе». Она была поставлена на сцене казахстанского Корейского театра.

В 70-90-е годы Хан Дин был широко известен в литературных кругах страны. Он, находясь в Алма-Ате, возглавлял секцию корейской литературы Союза писателей СССР. На это время приходится пик его творческого взлета, он неутомимо и самозабвенно работает в Корейском театре, занимается переводческой деятельностью. Его «золотому» перу принадлежат переводы на корейский язык произведений Мольера, Шекспира, Гарсиа Лорки, Мухтара Ауэзова, Чингиза Айтматова, Мустая Карима, наших талантливых современников Анатолия Кима, Михаила Пака.

Страх… И торжество духа

После окончания ВГИКа Хан Дин получил направление в Барнаул, на местную студию телевидения. Здесь началась его семейная одиссея. Точнее, на московском Казанском вокзале, где в длинной очереди за билетом была проблема – достанется ли он ему. Выручила милая девушка славянской внешности. Забавная игра слов: ветру судьбы суждено было назначить им встречу именно здесь, на вокзале, барнаулке Зине Ветровой и Хан Дину, восточному парню с роскошной шевелюрой. А в той алтайской сторонке они сыграли свадьбу, о которой написал его друг Ян Вон Сик, здесь прошли первые годы счастливой семейной жизни и творческой работы в телеэфире. Потом был переезд в Кзыл-Орду, заведование литературным отделом в газете «Лени кичи». Следующий этап – столица Казахстана – город Алма-Ата.

Из многообразного обширного творчества выделяется ранний рассказ Хан Дина «Страх». Он о том, как в Кзыл-Орде преподаватель Ли, депортированный из Владивостока вместе с Корейским педагогическим институтом, преодолевая страх, спасал уникальные книги древнекорейской литературы, которые по приказу ректора было велено сжечь. Если бы он попался (и вновь частица бы), то поплатился бы серьезным наказанием, ведь дело «пахло» политикой с точки зрения институтского руководителя-самодура. Благородный Ли спас бесценные книги, и они нашли своё место в Национальной библиотеке РК. Рассказ основан на реальных событиях  далеких 30-х годов прошлого столетия.

«Страх» заканчивается выводом: человек может преодолеть страх, если в нем крепкий духовный стержень, и он не может поступиться своей совестью, если ему дороги его имя и честь. Это торжество духа!

Хан Дин был членом Союза писателей СССР и РК, он заслуженный деятель искусств Казахстана. Его пьесы «Живой Будда», «Приключения зайца» шли на сцене Малого театра в Москве и рекомендованы для постановок в театрах советской страны. В Казахстане удостоен премии имени Беимбета Майлина. Хан Дин – истинный Рыцарь пера, национальной совести и правды! 

***

Источник: https://koreilbo.com/index.php/news-social-ru/396-din-eto-pravda-istina

 

 14 апреля 2018 •  616 просм. Культура, Литература •  Корейский театр, Хан Дин

 

Государственный республиканский академический

корейский театр музыкальной комедии

приглашает на спектакль “Сказание о Янбане”,

который состоится 21 апреля в 17.00

«Сказание о Янбане» Хан Дин написал по мотивам одноименной новеллы Пак Чи Вона. В ней показано начало разложения феодального общества и зарождение нового класса – буржуазии. Великий гуманист и мыслитель ХVIII-го века Пак Чи Вон подвергает резкой критике порочность конфуцианской схоластики, ее систему различных регламентаций, тормозивших социально-экономическое развитие страны. Он высмеивает янбанов-аристократов, их паразитический образ жизни, коррупцию, нравственное разложение. Сюжет новеллы таков. Янбан-конфуцианец, начетчик и талмудист, был вынужден продать свое янбанское звание, чтобы возместить долг казне. Его титул покупает состоятельный торговец. В этой сделке активное участие принимают местные правители. За солидную мзду они узаконивают янбанство простолюдина. Купив звание, предприимчивый торгаш сталкивается с целым сводом запретов, которые превращают его в обыкновенного бездельника. Неудавшийся аристократ отказывается от янбанских привилегий и янбанского звания.

Пьеса Хан Дина при значительной авторской разработке сюжета оставляет неприкосновенной идейно-образную основу подлинника. Он художественно развивает те идеи, которые вложил Па Чи Вон в свое небольшое по объему, но значительное по содержанию произведение.

«Комедия раскрывает социальное положение людей в самых различных жизненных ситуациях, послуживших фундаментом для создания цельного остросатирического спектакля. «Он правдиво, – писала газета «Ленин кичи» в апреле 1974 года, – раскрывает произвол, коррупцию, разложение янбанского сословия, подчеркивает бесправное положение трудового люда, утверждает его стремление к светлому будущему».

В «Сказании о Янбане» наряду с острыми комедийными ситуациями и элементами буффонады и гротеска значительное место занимают квандо, – речетативом передаваемое повествование под музыкальный аккомпанемент. Это своеобразный сатирический мюзикл, выдержанный в духе народного театра. Образы комедиантов, олицетворяющих народ, использованы здесь как нельзя более уместно. В раскрытии же социальных взаимоотношений героев удачно применены приемы фарса. Как ни стремились феодальные правители держать народ в кабале, тот всегда находил силы для борьбы с угнетателями. Он рождал героев, разоблачающих их тупость и невежество, алчность и жестокость, безнравственность и продажность.

***

Источник: Хан Дин (Хан Де Ен), драматург и писатель